Тюремные фото Льва Трахтенберга | |
Было начало пятого. Я медленно пробивался через толпу звуков, теснившихся у входа в мой тающий на жаре корпус. Они явно и нетерпеливо нервничали в предвкушении раннего тюремного ужина. Ни одного белого лица. Я нервничал тоже, и проклинал себя вместе со всеми заинтересованными лицами, из-за которых я оказался в тюрьме. Что-то похожее испытывал герой Леонова из "Джентльменов удачи" перед входом в свою камеру. Разрывать на себе майку с криками "сколько я порезал", тем не менее, мне не хотелось – я рассчитывал на спокойный и беспроблемный прием. Хотя в голове план "Б" с участием активных боевых действие существовал.
|
Вдруг, откуда-то слева и сверху от меня раздался чей-то хриплый, но, в то же время, молодой голос. Кто-то громко и заинтересованно спросил: "Ты русский?"
Я поднял голову, совершенно не рассчитывая, что меня раскусят так быстро. Из окна второго этажа свесилась крайне деловая и коротко остриженная пацанья голова. У меня всплыл образ одного из беспризорников из "Педагогической поэмы" великого советского воспитателя А.С. Макаренко. Эта книга мне нравилась, и я ее перечитывал несколько раз. Последний – лет пятнадцать назад. И там, в книжке, и здесь, на первое место выступал плохо управляемый мужской коллектив.
– Да, – обрадованно ответил я, – разглядывая моего нового знакомого.
Сказать, что я возликовал, встретив русского в самом начале моего заточения, – это, значит, не сказать ничего. Мой увядший боевой дух начинал опять приходить в норму.
Скорее, в тот момент он играл марш и громко дул в фанфары: "Ура, я не один!"
– Ты, в какой комнате? – по-деловому продолжала голова.
Мимолетом я успел рассмотреть, что ее хозяину лет 25-28.
– Не помню, кажется, в 215. Ты не знаешь, где это? – ответил я, глядя вверх и продолжая сжимать свои пожитки в правой руке.
New Jersey live wedding music band from Atlantic City "KeyOrchestra"
Свадебный бэнд и шоу "Ки-Оркестра" из Атлантик Сити, штат Нью-Джерси
– Это здесь, недалеко от меня. Поднимайся, я тебя сейчас встречу, – любезно закончил черноголовый беспризорник, ловко выбрасывая сигаретку из окна.
За нашим иноязычным диалогом, как минимум, заинтересованно наблюдало человек тридцать черно-испанских зэков. Кто-то из них не удержался и спросил:
– Ты откуда?
– Я из Нью-Йорка, но, вообще-то, "оригинально" из России, – сдержанно процедил я домашнюю заготовку. Хотя краем рта я и улыбался, но, одновременно, продолжал играть роль "крутого парня", еще более сводя плечи вперед.
– Икскьюз ми, гайс, – раздавал я налево и направо потоки вежливости, пробираясь по плотно стоящей в коридоре толпе зэков. За моей спиной слышался громкий шепот: "Рашен, рашен". "Русскую мафию" уважали и немного побаивались в любой американской тюрьме.
На лестничной площадке второго этажа меня уже поджидал мой новый знакомый. Он был среднего роста, с темной густой коротко стриженой шевелюрой и трехдневной щетиной на молодой физиономии.
Соответственно сезону, ШКИДовец был одет в просторные серые шорты ниже колен и белую майку с пятном пота на груди. На загорелых ногах были нахлобучены белые резиновые шлепки. Он выпячивал несуществующий живот и, прищурившись, рассматривал меня. Я как можно дружелюбнее улыбнулся и представился:
– Привет, меня зовут Лева.
– А я Максим, – ответил паренек, протягивая руку.
Ему было 25 лет, и в Форт Фикс попал из Бостона. Здесь он находился уже вполне солидное время – целых полтора месяца. Поэтому моментально показался мне опытнейшим зэком и наимудрейшим тюремным мэтром.
Фотографии Льва Трахтенберга из американской тюрьмы
Lev Trakhtenberg's photos from American prizon
Максим Шлепентох был похож на загорелого солдата из Французского Легиона и беспризорника одновременно. Большие улыбающиеся карие глаза со смотрящими вверх, как у щенка, бровями, напоминали никогда не виденного мною Антуанна де Сент-Экзюпери. Еще большее совпадение с колониальным военным ему придавала тюремная форма цвета хаки, которую я увидел на нем три дня спустя. Макс любил немного по-фашистски закатывать рукава на своей парадной темно-защитной рубашке.
Мой первый тюремный приятель выхватил у меня тюк с постельными принадлежностями и уверенно повел за собой по длинному коридору.
Мы громко шлепали резиновыми подошвами по цементному полу, а эхо уносило эти странные звуки вперед. Навстречу нам спешили на ужин мои новые соседи, которые выходили из своих камер, расположенных по бокам коридора.
Jewish singers from New York - "The New York Synagogue Choir"
По пути мы коротко обменялись понятной каждому заключенному информацией: кто, откуда, за что и, самое главное, на сколько. Более длинных сроков, чем в благословленной Америке, нет нигде в мире.
– Слушай, а твоя фамилия не Трахтенберг? – спросил меня Максим.
– Да, – гордо и утвердительно согласился я.
– А мы тут про тебя много читали в газетах. Наши ребята так и говорили, что скоро увидимся с тобой в Форт Фиксе.
Моя камера оказалась последней в гулком и слабоосвещенном коридоре. Прямо у входа на торцевой тупиковой коридорной стене, висел огромный промышленный вентилятор; в диаметре он был почти полтора метра и зычно гремел, как прокатный стан.
В тюремном корпусе стояла несусветная жара. Я моментально вспотел до почти невозможных и неприличных пределов. Вентилятор едва-едва разгонял застоявшийся коридорный воздух, пропахший дешевой едой, масляной краской и нашим потом. Жаркий искусственный ветер бил в лицо, и каким-то чудом часть бесценного сквозняка, попадала и в мою комнату. Я справедливо посчитал это уже второй сегодняшней удачей после встречи с Максимом.
В моем новом жилище, в квадратной камере 10 на 10 метров карантинного корпуса Форт Фикса, стояло 12 кроватей. Они были белого цвета с облупившейся местами краской. Всего шесть двухэтажных нар с провалившимися сетками, затертыми матрасами и алюминиевыми табличками на спинке: "Мейд ин Ю.Эс.Эй. Собственность американской армии".
Hip Hop and Breakdance from Brooklyn, New York
Брейкдэнс и хип-хоп - "Бруклин Каос Коннекшн"
На цементно-бетонном полу местами сохранились остатки пластикового покрытия в черно-зеленую клетку. Между нарами громоздились шкафы – узкие металлические почти до потолка пеналы-небоскребы. Два небольших открытых окна безуспешно боролись с июльским пеклом. Возле них торжественно стоял задрипанный стол с ножками, обмотанными широким скотч-тейпом. Его окружали несколько таких же колченогих и разноцветных стульев. Стены и потолок были выкрашены в некогда белый, а теперь грязно-серый цвет. Общая атмосфера моих номеров, смешанная с запахом человеческих выделений и нью-джерсийской жарой, напоминала прифронтовой госпиталь.
Не хватало Павки Корчагина, сестриц милосердия и носилок с тяжелоранеными. В роли революционных солдат и матросов выступал не менее революционный люмпен-пролетариат Нью-Йорка, Филадельфии и Бостона. Мне опять стало очень тоскливо и нехорошо.
Максим бросил мои пожитки на нижнюю койку нар, самых близких ко входу. Сюда слегка попадал "веселый ветер" из коридора. Я обрадовался своей удаче, получив доступ хоть к какому-то источнику воздуха. Увидев, что я немного торможу, мой новый приятель взял инициативу в свои руки. Я покорно и с радостью, как в садомазохистских сценах, разрешал ему мною командовать.
– Так, что тебе нужно? Хотя у тебя совсем ничего нет, зачем только спрашиваю, – пожал плечами мой благодетель, скрываясь в открытую дверь.
Девять черно-коричневых и кофейно-шоколадных физиономий смотрели в моем направлении. По другую от входа сторону я увидел огромную гориллу сорока лет в белых трусах "боксер". Он явно был вожаком этой небольшой стаи из 215 номера. Рубен раньше жил в Филадельфии и сидел за вооруженный грабеж. Он и несколько его дружбанов напали на инкассаторскую машину, выезжавшую из торгового центра – мола.
"Mazal Tov!" - New York Jewish dancers
Отсидев в разных тюрьмах больше шестнадцати лет, досиживать оставшийся ему срок он приехал в Форт Фикс. Несмотря на разницу во всем, с Рубеном мы подружились, практически, сразу же.
Позже, я встречался с ним на зоне, или проходил мимо его корпуса, где он всегда тусовался на лавочке, один к одному, как российская бабушка у подъезда пятиэтажки.
Мы затевали громкий и демонстративный разговор, приветствуя друг друга, и похлопывая друг друга по плечам.
- Как дела, дружище, Рубен?
- Отлично, Лио! Проблем нет?
- Твоими молитвами, приятель. Хочешь сигаретку?
- Не откажусь, спасибо тебе, Россия! Если что – заходи ко мне. Все будет ОК.
На наше теплое общение и непонятную дружбу с удивлением поглядывали его страшнолицые и трудноразличимые между собой друзья. Расизм и сегрегация с обеих сторон расцветала в Форт Фиксе пышным цветом. Чернокожие явно брали реванш за все годы унизительного рабства.
- Я видел этого русского по телевизору, а потом мы были соседями по камере. Он свой, - обычно с гордостью и дурацкой улыбкой отвечал своим приятелям Рубен, размахивая, как бабочка, своим огромнейшими ручищами.
Я начал знакомиться со своими новыми соседями. Мое лицо и жесты источали потоки доброжелательности и человеколюбия. Я хорошо знал, что первое впечатление важно, как никакое другое. Относительное радушие проявил только Рубен, остальные отнеслись ко мне по-тюремному естественно: полузлобно и настороженно.
Кратко сказав: «Здрасьте», я обошел все по кругу и крепко пожал их мокрые и неприветливые ладони. Потом я уединился у своей шконки и пока пустого шкафа.
В дверях появился по-прежнему взъерошенный и деловой Максим. Он принес кусок мыла «Доув», пару пачек красного «Мальборо», рулон туалетной бумаги и еще кое-какую мелочевку. Разложив мое немногочисленное богатство на одной единственной полке, и кое-как заправив кровать, мы вышли из корпуса. Я чувствовал, что Максиму явно не терпится представить меня русской общине Форт Фикса.
New York Wedding Band "The Universal Jam Orchestra"
Свадебный оркестр из Нью-Йорка "Юнивёрсал Джем Оркестра"
На самом деле, я чувствовал себя в его руках почти что спокойным и более-менее защищенным. Макс говорил не переставая: на меня без перерыва выливался поток информации. Я, в свою очередь, задавал свои вопросы, казавшиеся мне в тот момент по-настоящему жизненно важными. Моему великодушному генералу песчаных карьеров и тюремному приятелю приходилось на многие из них отвечать дважды. Как и в первые дни эмиграции в Нью-Йорк, поток поступившей извне информации превышал способности моего воспаленного сознания. Я хотел знать и понять все – «здесь и сейчас», как часто говорят американцы.
Русских, т.е. выходцев из бывшего Союза, на Южной стороне тюрьмы Форт Фикс со мной вместе было человек двенадцать. Большинство из них в столовую не ходило, или приходило в последнюю очередь, чтобы свести стояние в ней на минимум, как, впрочем, и общение с афроамериканцами. В большинстве случаев, цветные зэки русскими немного презирались, а общение с ними сводилось только к необходимым вопросам.
Мы вошли в тюремную столовую. Как ни странно, но пахло в ней достаточно съедобно и аппетитно, особенно, принимая во внимание мое многочасовое голодание. В гудящем на всех языках зале, рассчитанном человек на 250, было еще более душно, чем на улице или в корпусах. Вторая за этот вечер тишортка за пару минут превратилась в противную мокрую тряпку, плотно облегающую живот, спину и грудь.
Мы были на полпути к блестящей стойке, у которой производилась раздача «тюремных макарон», как вдруг Максим неожиданно начал отчаянно размахивать руками. Он пытался привлечь внимание четырех русских зэков, сидящих за отдельным столом в глубине ярко освещенного неоном зала.
Я скромно, как и вся очередь, продвигался вперед, мысленно готовясь к ответственному знакомству. Наконец нас заметили, и Максим, показывая на меня рукой, как на экзотическое животное, прокричал кому-то вдаль: «У нас новый русский! Это Лева Трахтенберг». Четыре головы быстро повернулись в нашу сторону. Я, как и Максим, тоже махнул им рукой, улыбнулся и, как мне показалось, даже присел в почтительном поклоне. Нас позвали присоединиться к ужину за соседним столом.
За блестящей метровой стойкой стояло трое негроидных заключенных в белых рубашках с короткими рукавами и таких же белых брюках. У них на головах были надеты полупрозрачные синтетические газовые колпаки. Рот и лицевую растительность прикрывали такие же стерильные колпаки на резинке, только надетые на подбородок. Создавалось полное впечатление, что еду раскладывали три черных Деда Мороза с седыми головами и окладистыми бородами.
Ди-джей Барнаул, Стейтен Айланд, Нью-Йорк
Russian DJ Barnaul from Staten Island, New York
Получив в пластмассовом подносе с выдавленными в нем углублениями по пару половников какой-то еды, мы перешли к стойке, гордо называвшейся «салатным баром». Я моментально заметил разницу в зэковской кормежке между этой – федеральной - тюрьмой и двумя предварительными, где я куковал начало срока. Еды было вполне достаточно: приятно радовали глаза какие-то склизкие листья и овощи, стоящие рядом с бездонными подносами риса, перемешанного с бобами. Эту смесь «райс энд бинз» подавали для латиносов, испаноговорящих зэков Форт Фикса. Для них этот рис настолько же священен, как борщ с водкой для русских или суши для японцев. Отсутствие этого простого блюда в некоторых тюрьмах приводило к зэковским забастовкам или восстаниям.
В тот день заключенным Форт Фикса еды подавали много, но ее качество один к одному соответствовало кормежке в плохой институтской столовой. Еще такую же еду выдавали на турбазах захолустных бюджетных Облоно или Горздравотделов. Тем не менее, мои глаза радовались относительному тюремному изобилию – глодать не придется…
Максим и я добрались до русского стола к тому моменту, когда сидящие за ним собирались уже уходить. Меня рассматривали почти в упор, но, как ни странно, никаких отрицательных эмоций это у меня не вызывало. Думаю, что я вылупился на своих новых знакомых в точности так же, как и они на меня. Через пару секунд мы все разулыбались и по очереди начали представляться друг другу: Лева - Саша, Лева – Боря, Лева – Славик, Лева – Семен.
Пожав всем руки и сыграв роль утонченного и опытного, вроде Чичерина, дипломата, Максим и я уселись за освободившийся стол. С русскими мы договорились встретиться после ужина на Брайтоне.
- Где-где, - не понял я, явно не поверив своим ушам.
- Где-где. В жопе труде. Здесь у нас пятачок имеется, где мы тусуемся и играем в карты. Называется Брайтон, - улыбаясь, поучал меня напоследок Славик.
Максим успокаивал меня в очередной раз.
- Не переживай, они нормальные ребята.
Он начал рассказывать, кто за что сидит и сколько кому еще осталось. Я честно и внимательно пытался следить за его мыслью, но часть сверхинформации незаметно вылетала из моего другого уха.
Cossack dance show from New York City
После ужина неожиданно ухудшилась погода: жара не спала, но началась гроза. Зону закрыли для внутренних переходов: начальство боялось, что зэка случайно может убить удар молнии. Народ сидел по корпусам, поглядывая на небо через немногочисленные окна. Влажность усилилась до беспредела; находиться в камерах стало совершенно невозможно. В ожидании окончания ливня сидели на холодных и потных ступеньках между вторым и третьим этапом нашего корпуса.
Периодически мой наставник выводил меня на запрещенный перекур в один из туалетов нашего карантина. Когда входящая информация мной временно не воспринималась, то я отвечал на вопросы.
Оказывается, основные штрихи моего дела были известны Максиму более-менее хорошо, а новые сообщения он просто подхватывал на лету. Вспоминая о наказах своих старших и более опытных товарищей о засилии стукачей в американских тюрьмах, я выдавал на-гора информацию достаточно избирательно. Открытость моего собеседника вступала в противоречия с образом доносчика, и вскоре мы начали говорить более-менее откровенно.
Неожиданно я вспомнил детскую оперу советских времен о чернокожем юнге Максиме. С того момента я почти всегда называл своего нового добродетеля только Максимкой. Он не обижался и реагировал на меня и мои шутки адекватно и с чувством юмора. По-русски Максимка, в отличие от театрального героя, говорил грамотно и без акцента, присущего детям иммигрантов, привезенным в Америку в нежном возрасте.
Его родители владели небольшой автозаправкой неподалеку, в Северном Нью-Джерси.
Сам же он жил в Бостоне со своей герлфрендшей, пока не был арестован и отдан под домашний арест на исправление к маме с папой. Сидел Максимка за попытку получить деньги от пославшего его должника, за что ему и вкатили 36 месяцев. Помимо официальной работы мой новый приятель держал небольшой подпольный тотализатор и принимал ставки на основные спортигры.
Belly dancer LaUra from Brooklyn, New York
Работа эта оказалась явно неблагодарной, поскольку его старый клиент, проигравший около 30 тысяч, решил вместо расплаты сдать его властям. Повесив на шею ФБРовский микрофон, должник начал действовать по составленному агентами сценарию. На этот раз, он в наглую отказался платить по векселям и вел себя, как боевой петушок.
Изюминкой любой подстроенной беседы является с трудом выжатый ответ на вопрос:
-А что будет, если я не заплачу, не сделаю, не рассчитаюсь и т.п.
Ничего не понимающий Максимка (почему это вдруг давнишний клиент стал в одночасье таким непонятливым) что-то в сердцах ему сказал. Этого было достаточно, чтобы обвинить и позже засудить Максимку по «волчьей» статье: «Преступный оговор при попытке вымогательства с использованием угрозы насилия». Что в сердцах может сказать русский человек, когда ему в наглую заявляют, что платить не будут? Обратиться в полицию или суд ему придет в голову в самую последнюю очередь, а сначала он попытается решить вопрос самостоятельно. На этом мой Максимка и попался. В его судебных бумагах стояло слово «возможное насилие». Эта фраза была черной меткой для каждого зэка – многие потенциальные льготы или поблажки для него, меня, и еще нескольких русских, были недоступны.
В то же самое время, ни мой новый друг, ни я, террористами, гангстерами, мафиози или бандитами не выглядели и, скорее всего, не были. Зато мы все принадлежали к грозной ORGANIZATSIA «рашен мафиа», которая расппустила свои щупальца по всем девственным Соединенным Штатам.
…С того первого дня в Форт Фиксе мы с Максимом и подружились.
ПРЕДЫДУЩИЕ ГЛАВЫ И ИНТЕРВЬЮ
Глава 2. "Теплая встреча"
Глава 1. "В последний путь"
Интервью. Октябрь 2005
Вступление. "Cобаки Павлова или тюремная хавка"
|
